Зал №4 --- СЕРЕБРЯНЫЙ ЗАЛ

Стихотворения
• Обратный отсчет
• Отрывок
• Восемь строф
• Час дракона
• Биоритмы
• Рисовый идальго
• Города
• Пусть бродит тишь
• Птичьи форшлаги о сферах
• Письмо, найденное на вершине горы в бутылке из-под пива Amstel
• Настигает легкость от полета в пропасть
• Мы можем молчать и вечность
• Не грусти
• Хадж для двоих
• Наболелось, наскиталось, намоглось
• Ты настолько уже слева
• Волшебник, улетай

   Галерея стихов Олега Кувшинова  

Обратный отсчет
 (в соавторстве с  Argentum)

…три секунды до осени:
ночь. стол.
недочитанный томик стихов. тишь
словно вязкий вишневый сироп… сто
одиноких ночей ты молчишь… спишь…
синтезирует склера воды власть.
сверху мантра кузнечика – туч треск.
выпадает дающим не та масть.
пястью манит берущих не тот блеск.

две секунды до истины:
лба кофр
обессилен засильем чужих снов.
разрывает признание губ гофр,
только память не дремлет – кладет шов.
оверлоки сознаний стригут край.
абиссинские кошки глядят ввысь.
оver!.. – Локи промямлит: Delete file… –
шикнет на длиннохвостых: А ну, брысь!

мы в секунде от вечности:
нам пат…
путь запутан, потерян в пыли троп.
ветер ржавой пружиной в спираль сжат –
бьется жареной птицей среди скоб.
ойкумена спокойна… где был Бог –
ныне пусто и волгло. все блажь… лишь
стриж Оккама глотает взахлеб смог –
пьян тоской по кукушке в часах.

ВСПЫШ.....






Отрывок

Г.Д.

…потому что ты всегда слева,
и глаза зажмурить вдруг страшно.
У других на куполах – трефы,
у меня же, как ни глянь – червы.

И сипит Василий блажь матом.
И в промежности дворов влажно.
Есть в пустом кармане ком ваты,
но опять мешает ночь-стерва

обложить теплом твою нежность
и вдыхать-внимать ее ритму.
Изнутри бубнит про безгрешность
чей-то голос, как назло – в рифму.

Ты повсюду. Далеко-рядом.
В звездном прайде платишь дань мифу.
Так осенняя Луна львятам
отдает, сочась, свою лимфу.

Так вселяются под спуд мысли,
так на пух меняют шерсть чувства,
так теряется в словах смысл и
междометий дребезжит люстра…

 наверх 

Восемь строф

Ты сегодня в полночь была не в духе.
Прорастала вечность в пустой аорте.
Мельтешили духи в ночной реторте.
И ротвейлер спал на голодном брюхе.

Бормотал фонограф в пустой квартире.
Бобби Марли пестовал "Kinky reggae".
Суетились музы, кауры, пеги.
И болтались сны как мишени в тире.

Пирамиды в Гизе – какая роскошь
Для морского, битого солью взгляда!
Нарушал маяк целибат заката.
Плыл по небу ялик - крыло наотмашь.

И торчали весла наизготовку.
В суете портовой алел багульник.
Копошилась птичка в зубах акульих.
Кто сгорел при жизни – минует топку.

Тек песок. Горели щека и ухо.
Вспоминали губы "Come near!", синея.
Обо мне подумай еще сильнее:
Что для тела смерть – хорошо для духа,

Ведь в квадрате муза под двойку в кубе –
Неплохой марьяж для бездетной пары.
Суммой лет мы, в общем, не слишком стары,
Чтоб держать приход где-нибудь в Йорубе…

Славно, вместе прийдя с мороза,
Заварить сиповник в литровой банке,
Развалиться томно на оттоманке,
И в пол-слуха – реквием Берлиоза.

На стене картина в оконной раме.
– Что за мастер?
– Кажется, поздний Бродский…
Перикард подпрыгнет под маэстозо
И рванется в ночь.
Ошибясь дверями.

 наверх 

Час дракона

Г.Д.

Ты сегодня печальна, и твой августинский покой
заполняет собой все мензурки, бутылочки, колбы.
тишина развивается в клетку. авгур стволовой
может в дым трансформировать время. и в золото. что бы

не бубнили под бубен враги, не шептали друзья,
новой мантры волшебные звуки запомни: синдрОМММ
Агасфера – судьба, но никак не проклятье, а я –
лишь побочный эффект синатропных сознаний, симптом.

это - время дракона. приникни, почувствуй, прости.
он заложник Раху и рельефа на сомкнутых лапах.
три хвоста еще можно, прогнувшись, в косицу сплести.
как вплести в нее три головы и багульника запах?..

 наверх 

Биоритмы

К звезде пустив побег, я сплю среди корней -
Увы, не даст плодов соцветье мамиллярий.
Нанизаный пером на иглы сад теней
Пакует в свиток лет запыленный гербарий.

А систола сипит, с диастолой в сердцах
Сплетаясь в ком аорт дрожащей паутиной.
И треплются взахлеб поэмы о чтецах
На плоскости стиха, нарезанной в терцины.

Бумага стерпит боль, ей безразличен звук
Ломающихся вдруг волокон целлюлозы.
И если предложить ей выбирать из двух,
То выберет она костер взамест наркоза.

А тикающий ритм невысказанных слов
Пульсирует вдали то звуками, то светом...
И непокорный мозг почти уже готов
Опять сказать о том, задумавшись об этом...

 наверх 

Рисовый идальго

Г.Д.

На листочке рисовой бумаги
нарисую мир, в котором Ты -
от судьбы в одном лишь только шаге
(не спросил, боишься ль высоты…)

Звезды пишут странные зигзаги –
чародеи, странники, шуты.
Кшшш… – шипят небесные бродяги,
словно абиссинские коты.

И струится нежно и печально
облако затопленных полей.
И спасает зернышко идальго
с рисовых продрогших кораблей.

А в надире спрятанный зрачок
просит завершающий мазок…

 наверх 

Города

«Наши крылья - еще один способ не чувствовать боли
Городов, от которых бездомные души знобит…»
Argentum

***
Все, опять улетать, отрекаясь от чувства вины.
Выбираться босыми на лед из-под теплого пледа.
Мы в пыли перемен не могли не оставить последа –
слишком резко рванули со старта в зенит, летуны.

В перемене полов, адресов, телефонов и поз
мы пытались найти объективно-запретные связи.
Но тупой вавилонский вердикт: Не совпали по фазе! –
всю систему сравнений разбил, как банальный артроз.

Все, пора отключать колебательный контур из тел.
В темных окнах небритое небо и стекла оплыли
то ль от вечных дождей, то ли просто их взгляд отсырел,
поскользнувшись на корке «делить миллилитры на мили».

Что ж, пустая порода всегда для кого-то руда.
Что ж, гудбай, – или как там сегодня прощаться пристало?
О, взгляни: возле зимнего солнца дрожащее гало,
а под ним – в ядовитой пыли – города, города, города…

 наверх 

***

Пусть бродит тишь во сне холодных комнат,
в которых нам не верилось в уют,
пусть к утлой лодке вёсел не дают,
и пусть до дна под килем только фут,
и мель не промах –

сухой ладонью черпай спелых рыб
и волнам не выказывай волненья.
Нам не хватило толики везенья –
найти в пучине летоисчисленья
средь мрачных глыб

соленого древесного остатка
запрятанную нами же мечту.
Теперь багульник ползает во рту,
и ощущений копит остроту
мулатка-матка,

горчит от напряжения губа,
срывается с петель портьера неба,
свиваются в канат куски Wide Weba,
и сердце убивает ради стеба
в себе раба.

 наверх 

Птичьи форшлаги о сферах

Г.Д.

Медленно-медленноснежно
Падают дни на ладони
Крыш одинаково-серых.
Будем сосульками капать
В память, где тихо и нежно
Тренькают фистулы боли –
Птичьи форшлаги о Сферах –
Терции всхлипа и всхрапа.

Тем, кто помилован – скучно
Походя думать о Царстве.
Чистое сердце – не орган,
Но темноты сердцевина.
Многие собственноручно
Лепят смирительный пластырь,
Внешне похожий на орден,
Нет, не на грудь – на брюшину.

И органиста мелизмы
Вдруг плевращаются в спазмы
Пальцев, проросших сквозь кожу
Между слоев штукатурки.
Чувства – для нас – аневризмы,
Что вызывают оргазмы,
Делая кротости ношу
Легче: от сна до укурки.

Знаешь, багульника запах
Крепче сандала и мирры.
Что нам миры и вандалы,
Пришлые римы разрушить.
Вот кандалы на их лапах,
Кляпы, беруши, пунктиры,
Мандалы, хорны, хоралы
Птичьи все тише, все глуше…!

 наверх 

Письмо, найденное на вершине горы в бутылке из-под пива Amstel

...наешь, скоро лимит слов будет исчерпан.
Мы и так начали не с пяти, а сразу с трех.
Чтобы на гору взойти,
нужен не шерпа,
а вертолет.
Архангел тоже будет неплох
в этом качестве.
Хотя дело, пожалуй, уже не в качестве,
а в количестве:
шагов, итераций, межбедренно-смятых жалоб,
солнца цветов побежалости…
Острых углов тупизне,
перепадам взятых отметок
не соответствует ни один сертификат:
ни пожарной безопасности (см. анкету),
ни (простите) гигиенический.
Психиатр знакомый
успокоил, сука, как мог, бля:
Мало солнца, говорит, вот душа и шалит.
Верю-верю…
Тут помогла бы оглобля
или, что даже предпочтительней,
д и н а м и т:
глотнул, предварительно чиркнув огнивом,
и прощай, межGalaктический туберкулез!
В принципе,
можно вылечиться и пивом,
Только останется навсегда, увы,
н е к р о з.
Вот…
Роняю в эту бутылку бациллу…
Пустая уже…
Не заметил как и когда…
Бросить бы в море…
Только оно свинтило из этих мест.
Очень похоже, что навсегда.
Да… передавай привет зимнему солнцу
(вдруг с твоей вершины оно видней, чем с моей).
Прятаться среди красных карликов –
и д о л о п о к л о н с т в о,
вряд ли от этого кому-то станет теплей.
Впрочем…
Может светлей?
Но и то под вопросом.
(Ща… интеграл светосил… полумертвой звезды…
тьфу, опять кнопки забл.)
Обвяжусь-ка тросом.
До свиданья, гора.
Бойся.
Своей высоты.

 наверх 

***

Г.Д.

Настигает легкость от полета в пропасть.
Шаг последний сделан, и метаться поздно.
Сто причин на смыслы нарезает лопасть –
Серебристой нитью вьются крылья-сестры.

Возрастает смертность от падений в нежность.
Не любовь опасна, но удар об счастье.
Светлячок неспешно мельтешит в кромешность.
Пораскинул снасти черно-белый аспид.

Поскользнувшись дважды, видишь лед в пустыне.
Под ногами слепо расцветают взгляды.
И кружатся мысли в прошлогоднем сплине.
А во рту три слова из одной шарады.

Что с ней делать дальше – тщатся вспомнить губы,
Прикоснувшись к сути, забывая имя.
Мы так много жили, чтобы падать в ступор.
Нас так мало ждали, чтобы стать другими…

 наверх 

***

Мы сможем молчать и вечность –
Не в сказке, поди, резвимся.
Конечно, ведь жизнь конечна.
Но рано еще. Храбримся.

Что нам, нелюдимым, встреча!
Банальность, пурга, пустое.
Хоть сладки любимых речи,
Мы сами себе – изгои.

Пускай. Поболит – отсохнет
Короста-судьба из тигля.
Роняет песчинки, рохля.
Да, страшно. Но мы привыкли.

Напрасно циклюет души
Удушьем цикада-цикля.
Ты тише дыши. И глуше.
Мы встретимся.
В новом цикле.

 наверх 

Не грусти

Не грусти и не тревожься. Все пройдет.
Как всегда, все будет снова хорошо.
Может завтра или может через год.
Но закончится внеплановый снежок.

Вот, меняется погода на глазах.
В глубине – покой и нежность. Ну и пусть
Ветра прядями играет в волосах
Солнцеглазая заснеженная грусть.

Мы придумали коротенький сюжет
Для героев незапамятных времен.
В нем злодеем наряжается поэт,
И выходит поэтесса на поклон.

И становятся героями слова –
Не за бис, а за дыхание в горсти…
Не дождавшись от природы волшебства –
Не грусти и не тревожься.
Не грусти.

 наверх 

Хадж для двоих

Кому повезло, а кому-то… «…неплох
вот этот богемский сервиз…»
Так странно, по средам рифмуем: бог-сдох,
а по воскресеньям – суфизм

в мозгу прорастает, «…мне нужно штук шесть…»
и тихо шипит: Иншалла!
«…прекрасная вязка! но… грубая шерсть…»
вслед мыслям безумный мулла.

«…вот это примерьте – вчера завезли…»
В основе основ - кутерьма.
«…какие цвета…» Золотым маркетри
оклеена неба сурьма.

И шепчет погода. «…возьмите велюр…»
Куранты - как сура звучат.
«…фасон - по последней…» Копье между скул –
неплохо, коль музы молчат.

«…и Киндер-Сюрприз, и один Чупа-Чупс…»
Ты помнишь тот фикус в кафе?
«…нет, мелочи нету…» Смятение чувств
страшней, чем аутодафе.

Зашито в подкорке: «…батон и багет…»
за все воздается сполна.
«…ну, дайте на сдачу "Дирол" и конфет…»
Умна, но красива. Нежна,

«…вот этих, пожалуй…» так страстна порой.
«…спасибо…» И я не аскет.
Иссушенный тополь под желтой чалмой
торчит, как в степи минарет.

Кто насмерть сражался с собой в полутьме
(не это ль священный джихад!),
«…превысили скорость на десять км…»
тот – первый из всех Торквемад.

«…вот здесь, в протоколе…» Ноябрь – акварель.
Ресниц власяница на шелк
озябших ладоней дыханья фланель
«…в сберкассу…» (невнятный глагол).

И сдав на хранение листьев багаж
в каабу бордюрных камней,
уходят деревья в немыслимый хадж -
друг друга искать меж корней.

 наверх 

***

Наболелось, наскиталось, намоглось.
Намоталось. На колючки улеглось.
Комом в горле. Шрамом в сердце. Швом в глазах.
Резонируй инфразвуком на низах!

Растекайся в микропорах пустоты.
Растворяйся в них, как можешь только ты.
Проникай вовнутрь. До сути. Где предел?
Не диффузии боимся между тел,

А забытого искусства оживать,
Проживать-жевать дорог любую пядь.
Лишь бы вместе, лишь бы рядом, пусть и врозь.
Пропитай собой препятствия насквозь!

Приходи туда, где бродим только мы.
Где багульником расцвечены холмы.
Возвращайся. Возвращайся. Где бы не…
Просто жду тебя.
За звуком.
В тишине.

 наверх 

***

Ты настолько уже слева,
Что рискую обжечь спину.
Звездопада искрят клеммы,
Добавляя в процесс сплина.

Расплетаются ввысь нити.
Попадаются в сеть кварки.
Позабыв, как назад выйти,
Джимбалосит во сне сталкер.

И мотает секунд дреды
На запястья ресниц-стрелок.
И вдыхает дурман цедры
Целлюлитных ночных целок.

Вредной мошкой звенит фатум.
Ржаво-влажно скрипят травы.

Незнакомая тень с бантом
Появляется вдруг справа...

 наверх 

***

Чуда не произошло.
Голубой волшебник в розовом вертолете сделал пару кругов,
Попробовал приводниться,
Но, видно вспомнив про какие-то неотложные дела,
Улетел на запад, осыпав на прощанье пригоршней конфетти,
Клонированных скрипучим дыроколом
Из нескольких страничек прочитанного накануне «лавбургера».
Не произошло чуда.
Или оно было таким маленьким,
Что в соответствии с принципом Неопределенности,
Придуманным стариком Гейзенбергом явно не на трезвую голову,
Определить одновременно положение в пространстве и размер этого чуда
Никак не представлялось возможным.
Да и, в сущности, что оно такое, это чудо,
Тем более не случившееся...
Молчание распухает между слов,
Вытекает сквозь пальцы смысла
И, попадая на бумагу,
Обволакивает горизонт событий пеленой несбывшегося.
Ну и что с того, что все желания рано или поздно сбываются?
В черной дыре памяти время течет вспять.
Наверно еще не поздно.
Еще не поздно вспомнить,
Что чудес не бывает.
Что главный волшебник – это ты сам.
А вертолеты – это средство повышенной опасности.
И вообще.
Любовь – это просто.
Это создание новой реальности.
Это общая ответственность за созданный мир.
Это счастье, боль и каждодневное чудо.
Волшебник, улетай.

 наверх